Опытная медицина
Новый полный перевод на русский язык «Опытной медицины» (Heilkunde der Erfahrung, 1805) – ключевого труда С. Ганемана, предшествовавшего «Органону». В предисловии и вступительной части автор развивает богословско-антропологическое обоснование необходимости врачебного искусства: человек, в отличие от животных, лишён инстинктов и природных средств защиты, но наделён «умным духом» (Geist), способным к бесконечному совершенствованию, включая изобретение вспомогательных средств для лечения болезней. Ганеман критикует подражательное следование природным процессам (кризисам) и призывает к сознательному, рациональному и более совершенному врачебному вмешательству, превосходящему возможности самой природы. Издание содержит подробный историко-библиографический комментарий, сопоставление с предыдущими переводами и обсуждение богословского контекста.
Для цитирования
Ганеман С. Опытная медицина (Heilkunde der Erfahrung, 1805) / пер. с нем. Л.А. Подрез, ред., примеч., коммент. Д.А. Иванова-Вызго // Российский гомеопатический журнал. – 2017. – Т.1, №2. – ISSN 2541-8696.
Самуэль Ганеман (1755–1843)
Перевод с немецкого: Л.А. Подрез
Редакция перевода, примечания, комментарий: Д.А. Иванов-Вызго
Оригинальная публикация: Neues Journal der practischen Arzneykunde und Wundarzneykunst, 1805, 22. Bd., 3. St., S. 5–99
От редактора перевода
Это произведение Ганемана, в оригинале озаглавленное «Heilkunde der Erfahrung» и увидевшее свет в 1805 году, обладает рядом интереснейших качеств, делающих его остро актуальным именно при сегодняшнем состоянии гомеопатической терапии. После того, как на протяжении почти двух веков оно оставалось на периферии внимания и расценивалось лишь как предварительная версия «Органона», сегодня можно с уверенностью говорить о том, что некоторые центральные положения «Опытной медицины» могут самым непосредственным образом помочь разрешению ряда противоречий и недоумений, имеющихся в гомеопатической теории в её нынешнем состоянии.
Мы планируем обратить специальное внимание на эти положения в наших комментариях и послесловии к этому классическому тексту основателя гомеопатии, а здесь ограничимся лишь краткой справкой об истории публикаций этого текста на языке оригинала и в переводах на английский и русский языки.
Впервые «Опытная медицина» вышла в свет в 1805 г. в Берлине в известном «Журнале» Гуфеланда [Neues Journal der practischen Arzneykunde und Wundarzneykunst, 22. Bd., 3. St., S. 5–99]. Есть основания полагать, что в том же году этот труд Ганемана был опубликован отдельной брошюрой в том же издательстве L.W. Wittich’а, которое занималось изданием «Журнала» К.В. Гуфеланда. Как бы то ни было, но сегодня оригинал этого издания недоступен в сети Интернет, поэтому в качестве канонического исходного текста приходится рассматривать публикацию в «Журнале» Гуфеланда; ссылаясь на неё в дальнейшем, мы будем называем её «журнальным изданием 1805 г.». Необходимость всех этих источниковедческих уточнений связана с наличием в этом издании (а возможно и в обоих изданиях 1805 г.) ряда опечаток, часть из которых была не только унаследована позднейшими немецкими переизданиями (в том числе и электронными), но и оказала отрицательное влияние на существующие английские и русские переводы «Опытной медицины». В наших примечаниях мы обратим внимание читателя на эти ошибки.
В 1829 г. «Heilkunde der Erfahrung» был напечатан в составе подготовленного Э. Штапфом сборника «Малых трудов» С. Ганемана [Kleine medicinische Schriften von Samuel Hahnemann. 2. Bd. Dresden–Leipzig, 1829. S. 1–51]. Текст предварялся большим вводным замечанием составителя:
«Пятнадцать лет спустя после зарождения идеи гомеопатического лечения и девять лет спустя после опубликования "Нового принципа", в котором С. Ганеман впервые публично, тихо и осторожно намекая, рассказал о своём великом открытии, когда "Опытная медицина", предшественник "Органона", в результате дальнейших шагов на этом тогда ещё совсем пустынном поле, которое он должен был обработать в одиночку, обрела последователей и обозначила тогдашнюю точку зрения на юное, тихо и бережно взращиваемое искусство. Это постепенное, но уверенное продвижение к совершенному и совершеннейшему, которое мы несомненно встречаем в указанных сообщениях Ганемана, очень характерно и показательно для гомеопатии и её развития. Только двигаясь рука об руку с тщательно изученной и хорошо понятой природой и подлинным опытом, можно шаг за шагом достигнуть цели и постепенно обрести совершенство или законченность; в отличие от многочисленных созданий фантазии, лишённых естественности и опытного подтверждения, пусть и блестящих на первый взгляд. Которые, будучи безосновательными и беспочвенными, быстро растворятся в воздухе или будут разметаны первым же сильным порывом ветра. В этом смысле наше знакомство с "Новым принципом" как с первым намеком на гомеопатию было очень желанным; тем паче мы обрадовались тем новым сочинениям, в которых мы увидели почтенного автора существенно продвинувшимся в познании истины и существенно развившим и опытно обосновавшим идеи гомеопатии. Ещё одной ступенью ближе к цели! — Издатель».
Согласно данным [J.M. Schmidt, D. Kaiser, 2001, S. 387], в 1883 г. «Опытная медицина» была переиздана Bakody [S. 75–93], а следующая её публикация состоялась лишь век спустя, в 1989 г. [Heidelberg, Haug].
Последняя публикация этого труда Ганемана на немецком языке имела место в 2001 г. в составе «Собрания малых трудов» [S. Hahnemann. Gesammelte kleine Schriften. Hrsg. J.M. Schmidt, D. Kaiser. Heidelberg: Haug. 2001. S. 387–417].
Первый и до сего дня остающийся классическим перевод «Опытной медицины» на английский язык выполнен шотландским гомеопатом Р.Э. Дадженом (Robert Ellis Dudgeon, 1820–1904). Под заглавием «The Medicine of Experience» он был опубликован в 1852 г. в США в составе сборника «Малых трудов» С. Ганемана [The lesser writings of Samuel Hahnemann. NY. 1852. p. 435–476].
Первый и до недавнего времени единственный русский перевод «Опытной медицины» увидел свет в 1899 г. в журнале «Врач-гомеопат» [1899, № 4–6, с. 340–365]. Оригинал этого журнала имеется в Российской национальной библиотеке и ряде других библиотек, однако отсканированного оригинала в свободном доступе нет. В то же время в Рунете имеется два сайта, на которых опубликована оцифрованная и обработанная согласно требованиям современной орфографии версия этого перевода.
В 2016 г., работая над одной из ссылок в «Lehrbuch Homöopathie» Т. Геннепера и А. Вегенера, я обнаружил, что русский перевод «Опытной медицины» 1899 г. изобилует не только отдельными неточностями, но и обширными лакунами. В связи с этим мне пришлось тщательно сопоставить оригинальный текст публикации 1805 г. с текстом этого перевода. Это сопоставление выявило, что перевод 1899 г. содержит менее половины материала исходного текста Ганемана, причём опущенными оказались весьма важные для гомеопатической теории и методологии положения.
Продуктивное обсуждение этой ситуации с М.Ю. Ляховичем и любезное согласие Л.А. Подрез заняться переводом этого классического текста основателя гомеопатии позволило нам представить аудитории «Российского гомеопатического журнала» новое прочтение «Опытной медицины» Христиана Фридриха Самуила Ганемана.
Следует отметить, что почти одновременно с публикацией первой части нашего перевода, летом 2017 г. в Рунете был опубликован ещё один новый перевод «Опытной медицины», выполненный З. Дымент. Нам чрезвычайно приятно, что перевод трудов основателя гомеопатии становится в число приоритетных интересов русскоязычного гомеопатического сообщества, и что в рамках этого интереса возникает даже некая соревновательность. Вместе с тем мы не могли не отметить ряда досадных ошибок, допущенных в публикации З. Дымент. Некоторые из них мы обсудили в наших комментариях.
Вступительное слово
1. В качестве животного человек сотворён во всех отношениях беспомощнее всех прочих животных. У него нет такого прирождённого орудия для самозащиты, как у быка, нет противостоящей врагам скорости, как у серны, нет ни крыльев, ни плавников, ни плавательных перепонок, нет непробиваемого панциря, как у черепахи; у него нет тех лазеек, которые обеспечивают безопасность тысячам насекомых и червячков, нет физических особенностей, отпугивающих врагов, которые делают ежа и электрического ската устрашающими, нет жала, как у слепня, или ядовитого зуба, как у змеи, – словом, человек наг и беззащитен перед нападением враждебных ему животных. Ему самому, [рассмотренному] как животное, нечего противопоставить превосходству стихий и атмосферы[1]. От бушующих волн он не защищён ни блестящей, бархатистой шерстью тюленя, ни густым и жирным пухом утки, ни гладким панцирем водяного жука. Его тело, [удельный] вес которого лишь немногим меньше, чем у воды, держится на ней беспомощнее тела всякого другого четвероногого животного и гораздо более подвержено смертельной опасности. Его не укрывает непроницаемое для борея[2] покрывало, которое есть у белого медведя или гагары. Родившийся ягнёнок сам находит вымя своей матери, а слабый младенец истомился бы от голода и жажды, если бы мать не дала ему груди. Где бы ни родился человек, природа не даёт ему уже готовой пищи, как броненосцу – муравьёв, аисту[3] – саранчу, наезднику – гусениц или пчеле – открытые чашечки цветов.
Человек подвержен гораздо большему числу заболеваний, чем животные, которым дано спасительное ведение – инстинкт – предохраняющее их от невидимых врагов жизни, которого так недостаёт человеку. Наконец, один только человек рождается трудно и в материнских муках, нежным, мягким, обнажённым, безоружным, беззащитным и лишённым всего того, что сделало бы его существование более сносным и чем природа богато снабдила для радостного существования даже пресмыкающегося в прахе червя.
2. Где же благость Творца, могшего так обделить человека – причём его одного среди всех земных тварей – тем, что необходимо для жизни?
3. И вот, Первоисточник любви лишил человека его животного начала[4], чтобы тем богаче наделить его божественной искрой – умным духом[5], из самого себя порождающим исполнение всех потребностей человека и всё мыслимое благополучие, и из самого себя развивающим бесчисленные преимущества, возвышающие сына земли над всем, что живёт; умным духом, который – сам будучи бессмертным – и своей оболочке, своему бренному животному началу обеспечивает всю полноту средств для самоподдержания, самосохранения, обороны, способности к созданию комфорта, чем не может похвастаться ни одно облагодетельствованное Природой творение[6].
4. На эту энергию человеческого ума, позволяющую изобретать вспомогательные средства для предотвращения недугов и расстройств, могущих поразить нежный человеческий организм, Отец наш небесный главным образом и полагался.
5. Эта возможность помогать себе так, чтобы мочь уберегать тело от болезней, должна была быть лишь малой и очень ограниченной, с тем чтобы тем сильнее побудить человеческий ум, который Создатель человека счёл единственно благим вложить в его органическую структуру, к выявлению наидейственнейших сил для воспомоществования и научить его применять их для исцеления.
6. Удовлетворение наших потребностей не должно ограничиваться тем, что преподносит нам Природа в грубом, необработанном виде; нет, наш умный дух – для нашего полного благополучия – должен уметь беспредельно расширять эти границы[7].
7. Так, полные хлебных зёрен колосья из земного лона он предлагает нам не для того, чтобы мы жевали и глотали их в сыром и нездоровом виде, а чтобы мы сделали их пригодными для питания – очищали их, высушивали, размалывали, освобождали посредством брожения и жара печи от всевозможных вредных и лекарственных примесей, и могли насладиться ими, превращёнными в хлеб, и только в таком виде, уже облагороженном нашим умным духом, употребляли в пищу, как питательный и безвредный продукт. От сотворения мира молния убивала людей и животных; но Создатель пожелал, чтобы человеческий ум измыслил, как низвести огонь с небес, чтобы он миновал жилище, что человек и совершил в Новое время – он отважно водружает над ним металлическую жердь, чтобы безопасно направить его в землю[8]. Громоздящиеся валы бушующего моря грозят поглотить утлое судно – он усмиряет их, выливая на них масло[9].
8. Таким образом, Он предоставляет силам и прочим проявлениям Природы беспрепятственно наносить нам ущерб до тех пор, пока мы не изобретём что-либо, способное оградить нас от её разрушительных воздействий и максимально обезвредить её влияния.
9. Так Он предоставляет возможность бесчисленным армиям болезней нападать на наше нежное телесное сложение, атаковать его и угрожать смертью и разрушением, прекрасно зная, что животное начало нашего организма само по себе в большинстве случаев не способно успешно обратить врага в бегство, не причинив при этих усилиях вреда себе самому, или же победить его совсем. Попытки организма самому справиться с болезнью, самоизлечиться должны быть слабыми, ограниченными и недостаточными, с тем чтобы наш умный дух и в этом мог бы проявить то, что многоценнее всех земных благ, здоровья и жизни – способность к улучшению природы.
10. Воспитатель человечества не желает, чтобы мы действовали тем же способом, каким действует Природа: как и органическая Природа, мы должны быть деятельными, но не её способом, не её средствами. Он не ждёт от нас, чтобы мы сотворили лошадь, но машины, каждая из которых обнаруживает и больше сил, чем сотня лошадей, и большую послушность. Он посылает нас строить корабли, на которых мы можем объехать всю землю с теми же удобствами, что и на суше, будучи защищены от морских чудовищ и ярости ураганов, как ни одна рыба, и отказал поэтому нашему телу в необходимых для плавания плавниках, жабрах и плавательном пузыре. Он отказал нашему телу в свистящих крыльях большого кондора, чтобы мы изобрели наполняемые легчайшим газом сосуды, легко и мощно поднимающие нас в высшие слои атмосферы, недоступные ни одному из пернатых обитателей воздуха.
11. Он также не позволяет нам поступать так, как действует предоставленный самому себе человеческий организм при гангрене, отторгающий разлагающийся размозжённый член, но Своей умащённой елеем дланью вложил в нашу руку острый, быстро отсекающий нож, которым это делается с меньшими болями, с меньшей лихорадкой и существенно меньшей опасностью для жизни. Он не позволяет нам использовать для излечения различных лихорадок так называемые кризисы, как это делает Природа: мы не должны подражать её критическим потам, критическим мочевыделениям, критическим поносам, критическим абсцессам ушных и паховых желез[10], критическим носовым кровотечениям – но Он даёт исследователю вспомоществовательные средства для того, чтобы излечить лихорадку скорее, чем это способны сделать организменные кризы, и вылечить её надёжнее, легче, с меньшими болями, минимальной опасностью для жизни и минимальными последствиями, чем это может сделать одна лишь сила Природы посредством кризиса[11].
12. Поэтому я удивляюсь тому, что врачебное искусство так редко превосходило простое подражание этим грубым природным процессам, и что оно почти во все времена считало, что не может сделать ничего лучшего в лечении болезней, чем воспроизводить эти кризисы и устраивать опорожнения посредством потогонных, слабительных, рвотных, мочегонных, кровопусканий, нарывных пластырей или искусственно вызванных нарывов. (Всё это было и остаётся излюбленными методами лечения с древнейших времён и до наших дней; к этому всегда возвращались, когда не срабатывали дополнительные способы лечения, возникшие из искусственных спекуляций.) При этих неполноценных и вынужденных имитациях происходит совершенно то же, что делает живая Природа в её потаённых мастерских на основании свойственного ей вольного побуждения! Словно эти кризы являются наилучшим способом победы над болезнью, а не многочисленными (ниспосланными свыше) доказательствами неполноты и терапевтической беспомощности нашей самой себе предоставленной природы! Нет, нам никогда не удавалось вызвать искусственными средствами вольного стремления организма (уже сама такая попытка содержит противоречие); это никогда не было и волей Творца. Его воля была в том, что мы должны безгранично совершенствовать всю свою личность в целом, в том числе своё тело и лечение его болезней.
13. До сих пор одна только хирургия отчасти следовала этому мудрому указанию. Вместо того чтобы предоставить самой Природе отторжение раздробленного осколка бедренной кости, часто посредством угрожающей жизни лихорадки и разрушающего почти всю конечность нагноения, хирург умеет в несколько минут целесообразно отделить раздражённые покровы и пальцами извлечь кость, без значительной боли, без особых последствий и почти без истощения сил больного. Единственное, что организм может противопоставить крупному камню в мочевом пузыре – слабое шевеление с невыносимыми болями и непрекращающиеся страдания вплоть до смерти. Сделанный же опытной рукою разрез, в какие-нибудь четверть часа освобождает страдающего больного и избавляет его от многолетних страданий и постыдной смерти. Неужели мы должны лечить ущемлённую кишечную грыжу посредством подражания гангрене и нагноению – вплоть до наступления смерти – лишь потому, что Природа сама по себе не обладает иными средствами? Достаточным ли будет для оказания помощи и сохранения жизни пытаться остановить кровотечение из крупной артерии так, как это делает Природа – лишь получасовым обмороком? Заменило бы это зажим, перевязку и тампон?
14. Тем не менее остаётся достойным самого глубокого восхищения то, как Природа, без помощи хирургического вмешательства, безо всяких подходящих лечебных средств, нередко будучи предоставлена самой себе, развивает невидимые действия, посредством которых, часто с большим трудом, болезненно и с опасностью для жизни, но действительно излечивает различного рода болезни и страдания. Но, подражая этому, мы не добьёмся успеха. Мы не можем и не должны этому подражать, так как заложенная в наш умный дух изобретательность явно сотворена для потребностей наиболее необходимой и почтенной из всех житейских наук – медицины, так как она оказывает несравненно более лёгкую, скорую и надёжную помощь.
ἀτελὲς ἄλογος πρᾶξις καὶ λόγος ἄπρακτος
Greg. Naz.[12]
15. Медицина – опытная наука[13]; она занимается лечением болезней[14] посредством вспомоществовательных средств.
16. Знание болезни, знание вспомоществовательных средств и знание того, как их применять, составляют медицину.
17. В то время как мудрый и благой Создатель попустил не имеющие названия состояния, отклоняющие человеческое тело от здоровья, которые мы именуем болезнями, он должен был одновременно указать нам отчётливый путь к тому, как приобрести достаточно знаний о болезнях, чтобы хватило для нахождения способных их победить лекарств; он должен был бы указать нам не менее отчётливый путь, чтобы обнаружить те свойства лекарств, которые делают их способными излечивать болезни, – если он не хотел оставить своих детей беспомощными или требовать от них большего, чем они могут.
18. Это необходимое для человеческого рода искусство не должно быть сокрыто в бездонной глубине мутных спекуляций; не должно быть рассеяно в безграничной пустоте предположений, а, напротив, должно находиться поблизости от нас, совсем близко[15] в пределах круга способностей нашего внешнего и внутреннего восприятия[16].
Примечания
[1] В оригинале здесь стоит «der Meteore», буквально – «метеоры». Тем не менее, буквальный перевод (как это, например, сделано в переводе З. Дымент) вводил бы читателя в заблуждение. Дело в том, что в наше время термин «метеор» обозначает только одно явление – сгорание метеорного тела в атмосфере. Однако исторически, в том числе во времена Ганемана, термин «метеор», восходящий к древнегреческому «μετέωρος» – «небесный», означал любые атмосферные явления. Выделяли гидрометеоры – дождь, росу, туман и т. п., оптические метеоры – мираж, зарю, гало и т. п., электрометеоры – молнию, огни св. Эльма и т. п. К этому же термину восходит современное название науки об атмосферных явлениях – «метеорология».
[2] Борей – мифологическое олицетворение бурного северного ветра.
[3] В оригинале – Samarmog; перевод условный, с ориентацией на значение из перевода 1899 г.
[4] Букв. «животности», «звериности».
[5] Слову «Geist» в немецком языке соответствует целая палитра значений, в т. ч. «дух», «душа» и «ум», «проницательный ум». Это слово – в данном контексте – используется Ганеманом до некоторой степени в богословском смысле. В этом смысле наиболее близким его русским эквивалентом будет термин «ум», в том смысле, в котором он употребляется в христианской антропологии, где он обозначает тот аспект психики, которого нет у животных и которым одарены только люди и ангелы. Учитывая сказанное, здесь и далее мы переводим «Geist» как «умный дух» либо просто «ум».
Следует отметить, что в наших комментариях мы достаточно часто будем обсуждать богословский контекст высказываемых Ганеманом априорных положений. Не будучи профессиональными богословами, мы не дерзнули бы делать этого, если бы не пример, поданный самим автором «Опытной медицины» – приводимый им перед началом основной части текста эпиграф из творений свт. Григория Богослова, которым, как представляется, Ганеман предлагает нам рассматривать выдвигаемые им априорные положения именно в богословском контексте.
[6] В этой фразе открывается богословская позиция Ганемана, свойственная веку Просвещения в целом: благость и человеколюбие Творца до некоторой степени противопоставляется благодетельности Природы. (Примечательно, что потом это поклонение «Природе» было развито веком Романтизма – иногда едва не до карикатурности, а в век Модерна отношение к природе отчасти приобретало не только откровенно богоборческий, но и «природоборческий» характер: «Человек – царь природы» и т. п. При этом сегодня, в век Постмодерна, когда человек явным образом отказался от претензий на царственное достоинство, атеистически мыслящий человек нередко явным или неявным образом обожествляет природу, говоря о «вере в природу», о «сокровенной мудрости природы» и т. п.). Очевидно, с традиционных католической и православной точек зрения такое наделение самостоятельной творческой потенцией отдельной части творения (так называемой «Природы») выглядит богословски уязвимым.
Ещё на один тезис, на этот раз напрямую восходящий к богословию Реформации (и, соответственно, к веку Барокко) – о том, что мы живём в седьмой день творения, когда Господь почил от дел Своих – Ганеман намекает в следующей фразе, ставя глагол, характеризующий попечение Творца о человеке, в прошедшее время.
[7] Такое вот «богословие благополучия» или, если хотите, «богословие комфорта».
[8] Как известно, первый громоотвод был сконструирован Бенджамином Франклином в 1752 г.
[9] Многим, наверное, памятен эпизод из «Пятнадцатилетнего капитана» Ж. Верна, когда команда терпящего бедствие китобойного судна льёт на бушующие возле рифа волны китовый жир.
[10] Перевод буквальный; имеются в виду околоушные и паховые лимфатические узлы.
[11] Как представляется, этот и следующий абзац должны предоставить сторонникам представлений о «внутренней гармоничности природы», «тайной мудрости человеческого организма» и т. п. повод для серьёзного размышления. В самом деле, хотя реакции организма при болезни носят очевидно целенаправленный характер, они далеко не всегда целесообразны (иначе люди не умирали бы от болезней, а необходимость во врачебной профессии давно бы отпала). Именно примеры этой нецелесообразности и приводятся здесь Ганеманом.
[12] «Несовершенны как бессловесное дело, так и бездельное слово.» Григорий Назианзин. Эта цитата взята Ганеманом из «Слова 43, Надгробного Василию, архиепископу Кесарии Каппадокийской» святителя Григория Богослова. Мы даём его здесь в нашем переводе. Существует также классический перевод [Святитель Григорий Богослов, архиепископ Константинопольский. Собрание творений в 2-х томах. Т. 1. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1994. Репринт издания: Творения иже во святых отца нашего Григория Богослова, Архиепископа Константинопольскаго. СПб.: изд. П. Сойкина, б/г.]. Отметим, что эта цитата свидетельствует о незаурядной эрудиции Ганемана в наследии отцов церкви.
[13] Die Heilkunde ist eine Wissenschaft der Erfahrung – букв. «Целительное искусство есть наука опыта».
[14] Tilgung der Krankheiten – букв. «погашение», «изглаживание» болезней.
[15] Это положение хорошо иллюстрируют стихи Хр. Геллерта (1715–1769), избранные Ганеманом эпиграфом к первому изданию «Органона»:
Та истина, что дух подъемлет на вершины,
Без коей мучимся мы жаждою палящей,
Премудрою рукой, ту истину дарящей,
Прикрыта лишь слегка, а не погребена в глубины.
(пер. Д. Иванова-Вызго)
[16] Здесь, кстати говоря, выражается ещё один претендующий на степень богословского просвещенческий тезис: необходимые для нашего блага истины лежат в пределах способностей нашего восприятия, и, следовательно, не относятся к числу истин «невместимых» (говоря церковнославянским языком) или трансцендентных (говоря латынью). Отсюда достаточно явно следует парадоксальный вывод – богословие излишне, достаточно философии и науки.